Category: архитектура

Главное богатство Севера — это люди и храмы (1 часть)

Митрополит Архангельский и Холмогорский Даниил: Главное богатство Севера — это люди и храмы19.06.2013

Интервью митрополита Даниила о епархиальной жизни очень перекликается с размышлениями митрополита Саратовского и Вольского Лонгина. И это связано не только с тем, что оба они вышли из стен Троице-Сергиевой лавры. Их объединяет стремление организовать приходскую жизнь, вдохновить священников на самоотверженное пастырское служение, поддержать их миссионерские труды. Конечно, невозможно обойти стороной и строительство храмов, но при всей важности этой задачи главное все-таки люди.

— Ваше Высокопреосвященство, несколько лет назад вы управляли Сахалинской епархией и мы с вами говорили о церковной жизни на Дальнем Востоке. Более двух лет вы находитесь на Архангельской кафедре. Что для вас оказалось новым по сравнению с Сахалином?

— Прежде всего я увидел много общего. С Сахалина начинается Россия — это Дальний Восток, и с Архангельска начинается Россия, только с севера. Здесь Белое море, там — Охотское. Климат похож, народ тоже похож. Что меня здесь сразу поразило, так это множество древних храмов и святынь. Отвык я уже от этого. Мое духовное становление прошло в стенах древней Троице-Сергиевой лавры. 17 лет я был в ней насельником. И вот, живя в этой прославленной обители, молясь в ее древних храмах, я привязался к ней всей душой. Но по-настоящему понял это лишь тогда, когда всего этого оказался полностью лишен.

Приезжаю я на Сахалин, а там практически ничего нет. Несколько новых храмов, даже ни одного старого креста не нашел. Собор, который именовался кафедральным, выглядел как «часовня с алтарем». Это был новодел, да и размер совсем небольшой. И больше в городе не было ни одного храма, где можно было бы помолиться. Богослужение совершалось в наскоро приспособленных помещениях — квартирах или частных домах. Это очень угнетало.

Когда приехал в Архангельск, я увидел совсем другую ситуацию. Здесь множество святынь, храмов, часовен. На Русском Севере сохранились уникальные памятники деревянного зодчества. Но, к сожалению, это всё в таком страшном состоянии, что берешься за голову, и хочется это спасти, но с горечью понимаешь, что сил и средств на это не хватит.

Если говорить о самом городе, то меня поразило, что Архангельск как будто остановился в своем развитии. Я попал в прошлое лет так на 20. Даже Южно-Сахалинск по сравнению с ним выглядит более современным. В деревнях часто видишь такую картину: старые дома, разбитые дороги почти без асфальта. Здесь этого хватает, особенно на окраинах. Но в этом есть и свой плюс. Значит, народ на 20 лет чище. Более открытый, искренний. Я убедился, что главное богатство Севера — это люди и храмы. Эти храмы замечательные. И когда я приехал на Соловки, конечно, Соловки никого не оставляют равнодушным. Сийский монастырь у нас, Артемиево-Веркольский монастырь. Увидел еще разницу в монахах. Лавра — это все-таки столичные монахи. А здесь монахи особенные труженики. И священники настоящие подвижники. На них лежит вся тяжесть устроения церковной жизни после десятилетий гонений.

На Архангельской земле служат священники, которых я знал лично, еще живя в лавре. Протоиерей Николай Карпец в Котласе служит. Он нередко приезжал в лавру, когда я был благочинным, и всегда обращался: «Отец благочинный, можно послужить?» В Архангельск приехал и встретился с ним как со старым знакомым.

Отец Михей — игумен Кожеезерского монастыря. Его я тоже знаю с лаврских времен. Он пел в хоре. Признаюсь, много лет назад я переманил его из Оптиной пустыни в лавру, и он управлял нашим хором. А потом он сказал: «Суетно у нас в лавре!» И уехал сюда, в Архангельскую землю, здесь принял постриг. Мы с ним встречаемся. Отец Арсений здесь есть, тоже замечательный игумен. Мы с ним давно не виделись. Он тоже в лавре подвизался. Так что, когда приехал, я не почувствовал себя чужим.

Но Святейший Патриарх, напутствуя меня перед отъездом в Архангельск, сказал: «Тяжелая епархия...». И, действительно, я вскоре в этом убедился.

— Как вам Патриарх объяснил, почему тяжелая?

— Нет, подробно мы не говорили, но первая задача, которую он мне поставил, — это строительство кафедрального собора. Он сказал: «Собор практически не строится. Это неправильно, и я перед вами ставлю задачу: начать активное строительство». Когда приехал, я, честно говоря, испугался. Собор для Архангельска — это грандиозный проект.

И духовенство говорит: «Народ у нас северный, вы не спешите, владыка. У нас вначале присматриваются и только потом будут помогать». Мне подробно рассказали обо всех трудностях строительства. «Бедный владыка Тихон, — подумал я. — Он, может быть, безвременно ушел еще и потому, что с этим собором ему было невыносимо трудно. А кто я такой по сравнению с ним? Он тут всех знал, и то ему было тяжело. Я же никого не знаю. Как вести эту стройку? Как мне Святейшему объяснить: здесь люди сначала присматриваются, а потом уже будут помогать?» А Патриарх сразу сказал включиться в работу. У меня остался только один беспроигрышный вариант — молитва, сколько есть сил.

Я приехал и сразу же начал служить. Почти две недели — утром и вечером, утром и вечером. Между службами принимал священнослужителей и приходящий народ. Потом вечером перед службой мы пили крепкий чай, чтобы взбодриться, и я снова шел на службу. Вот такой марафон. Через несколько дней наш старейший клирик протоиерей Владимир Кузив мне говорит: «Владыка, сбавьте темп, а то вас не хватит! У нас север, вы что-то стартанули слишком резво, не дай Бог, заболеете». Я чувствую, что он за меня переживает. А я ему ответил: «Отец Владимир, я же монастырский человек, я привык жить в ритме. Для меня богослужение как воздух». На службах я всё время просил Бога: «Господи, сделай всё необходимое не ради меня, а ради этого святого места, потому что это особая земля!»

— Вы имеете в виду ХХ век, новомучеников и жертв политических репрессий?

— Когда я познакомился с историей края, я понял, что она полита не только потом и слезами подвижников, Архангельская земля обильно полита кровью мучеников и исповедников. Сюда привозили людей со всей России! Баржами. Часть топили, расстреливали, живьем зарывали и потом притрушивали землей. Даже с животными так не поступали. Это было что-то ужасное! Я побывал на Соловках. Этот СЛОН потом переименовали в СТОН. Это святая земля! И я стал молиться и просить: «Святые подвижники, новомученики, все, лежащие в нашей северной земле! Мы же с вами единое целое. Церковь — воинствующая и торжествующая. Помогите мне, помогите! Не ради меня, ради тех людей, которые здесь живут и будут жить».

Во многих епархиях построены большие просторные храмы, где всё духовенство епархии может собираться вместе. А у нас нет такого храма. И люди жалуются: «Владыка, бабушки падают в обморок, духота, влажность большая. Детей могут буквально затоптать. И это в большие праздники!» Я стал просить священнослужителей: «Братья, давайте молиться!» И мы все стали молиться. Это соборный труд. Один в поле не воин.

— Как сегодня идет строительство собора?

— Когда я приехал, ситуация была такая: сваи забиты, плиты частью положены, и больше никакого движения нет. Я стал обращаться: «Люди, помогите!» И некоторые говорят: «А мы давали деньги, но не знаем, где они, как они использовались». Получается, что они Церкви не верят. Что делать? И я решил так: «Хорошо, вы не верите, а мы всё равно будем делать!» Одни не верят, другие — верят, и получается, Господь выводит как-то на людей. Из Москвы пришла помощь и даже с Сахалина чуть-чуть. И пробежала первая искорка между прежним губернатором Ильей Михальчуком и мной.

И мэр Виктор Николаевич Павленко недавно признался: «Владыка, было дело, я на ваши слова обиделся. Вы когда только пришли, то в интервью сказали: «Я приехал и впервые увидел город без лица. Духовное лицо города — это кафедральный собор, а здесь его нет. Все наши соседи давно построили кафедральные соборы. В Мурманске уже второй строится, а они еще севернее нас. У нас же ничего нет. Мы с вами самые отсталые, в хвосте. В каком состоянии наши храмы!» И мэр говорит: «Я вначале удивился: как это нет лица? А потом, понял: его нет!» И сегодня я вижу, у нас и мэр, и новый губернатор Игорь Анатольевич Орлов, и бизнесмены — все включились потихоньку. Прошло полтора года, и один местный бизнесмен говорит: «Я рассказывал своим товарищам по бизнесу, что пришел к митрополиту Даниилу и честно ему сказал, что у меня есть недоверие. А владыка сказал, хорошо, не буду у вас просить. Но прошло полтора года, я ничего не вкладываю, мои товарищи не вкладывают, а храм строится такими темпами, что просто чудо!» Мы сегодня уже до куполов дошли. Мы снова встречаемся с этим бизнесменом, и он говорит: «Владыка, всё! У нас к Церкви вопросов нет, во всяком случае у меня. Я вижу, что вы вкладываете в собор больше, чем даже епархии жертвуют».

Кстати, изучив проект, я понял, что далеко не во всем с ним согласен. Пришлось настаивать на внесении целого ряда изменений. Во-первых, было необходимо увеличить собор. «Владыка, — возражают мне. — У нас и так денег нет, а вы его увеличили». Но мои предложения относятся только к локальным конструктивным изменениям. Часть объема переходит из нижнего храма в верхний. После долгих размышлений я отказался от актового зала. Всё-таки мы живем на Севере. Нам нужны зимний и летний храмы. В зимнем меньше людей собирается, он теплый. Верхний храм будет огромный, и понятно, что протопить его никаких денег не хватит. Служить будем каждый день, но народа в будни в храме не так много. Думаю, что это всё еще последствия атеизма, который как каток прошел по нашей земле. Только за 15 лет с 1918 по 1933 год в Архангельской епархии закрыли и разрушили 250 церквей. Старожилы говорят: «Православных не просто сажали в тюрьмы и уничтожали, само православие ненавидели и везде высмеивали».

— Вы говорите о борьбе с православием как государственной политике?

— Вот простой пример. Прошлым летом я служит на празднике праведного Артемия Веркольского. После всенощного бдения я выхожу из храма — такой замечательный, солнечный вечер — и говорю: «Господи, какая красота! Каким же Веркольский монастырь был в годы расцвета?» Стоит рядом дед и говорит: «Владыка, а я помню, какой это был монастырь! До войны он сохранился полностью. Там коммуны были, еще что-то, но кресты с куполами стояли, и их не трогали. И вот после войны стали ломать кресты. Накинули веревку, к реке вышли, матюгаются, ломают кресты. Бабушки плачут, стоят на коленях, а я был еще пацаном. У меня отец погиб на фронте. Мама одна воспитывала. Я принес в школу Евангелие, у меня его нашли, увидели, то ли оно как-то выпало. Меня вызвали в учительскую, поставили в углу, я два часа простоял. Потом собрались педагоги и стали говорить: «В нашем селе выродок появился. Нужно его с матерью выселить из нашего села!» А выселить — это что? Куда? Мать страшно напугалась, все напугались. Вот какое отношение было к верующим». Когда он это рассказал, я понял, как же здесь было трудно.

Выжигали каленым железом веру, потому что вера — это основа. На Севере без веры народ превращается в безликую толпу, которая садится на стакан. Конечно, пьянство — это болезнь всей России, но у Севера особенно. Кстати, вот чем еще похожи Сахалин и Архангельск. Я приехал, а мне говорят: «Что такое Архангельская область? Есть у нас такая пословица: треска, доска и тоска». И я думаю: «Как это созвучно с Сахалином!» Когда Чехов побывал на Сахалине, то он оставил такую запись: «Сахалин располагает к угрюмому пьянству».

Вернемся к строительству. Когда мы стали вносить изменения в проект, первая реакция губернатора была довольно резкой: «Это удорожание проекта!» А я: «Должен быть нижний храм, обязательно!» Вскоре губернатор согласился, а потом говорит: «Владыка, вы же не побоялись мне перечить! Но я увидел, что для вас храм, его облик выше каких-то формальных отношений».

Священнослужители тоже присматриваются. И когда они увидели, что саму идею служения я ставлю на первое место, у нас постепенно сложились со всеми добрые отношения. Моя дверь всегда открыта, я из лавры и привык жить большой общиной. И Господь показывает и посылает мне замечательных людей.

Совсем недавно удалось приступить к возрождению женского Сурского монастыря. Это самый северный монастырь в нашей епархии, 450 километров от Архангельска. Я приезжал, с одними монахинями поговоришь, с другими… Некоторые отговаривали: «Владыка, у вас там и далеко, и холодно, мы уже не те, что были сто лет назад, сестрам очень тяжело. Где же вы найдете игумению?» Я так отвечал: «Не я буду искать. Искать будет батюшка святой Иоанн Кронштадтский. Я только ему помогаю. Я его помощник. Я пономарь у батюшки отца Иоанна». Кто-то улыбался. А Господь помог. Не только благотворители появились, которые стали активно вести строительство. Самое главное, собираются те, кто будут здесь жить, нести службу. Постоянного священника найти пока не могу — это роскошь для Суры. А игумению найти — это вдвойне тяжело, но ведь получилось! Одна из сестер Иоанновского монастыря, матушка Митрофания, на 72-м году жизни к нам приехала. Я ее попросил побыть в монастыре год. Когда человек пожилой, больной, трудно ему. Я постоянно звонил: «Матушка, как вы там?» Переживаю за нее. Она всё время отвечает: «Владыка, мне так тут хорошо! Внутренне хорошо». Да, она родом из Петербурга, всю жизнь прожила в городе. Мы говорим о привычке к горячей воде и прочим удобствам. А здесь — небольшая хатка. Она и казначей, и строитель, всё в одном лице. И как ей трудно-то. Там и сестры были еще. Молодцы они, некоторые помогли ей. Это чудо Божие, что она согласилась. И в конце концов она согласилась остаться. Святейший Патриарх ее назначение уже утвердил.

Весной и летом не доехать, реки разливаются, а летом однажды я поехал. Люди здесь добрые, дали машину. Поехали в Суру с наместником Троице-Сергиевой лавры архиепископом Феогностом. Эти восемь часов езды, постоянно по ухабам. Спина болит, хотя джип был хороший. Владыка Феогност говорит: «Как ты тут ездишь?! Тебе же нужно на вертолете летать!» Ну вертолета нет, и не думаю, что появится.